На улице Ропшинской ангел ночью повесился.
Утром его труп, словно белый пакет, бился на дерево.
Чебурашка с утра на кухне возится весело,
Мурлычет песенку о том, что все на свете потеряно.…
Снова снежно, когда мне в дорогу.
Серо-белое валится с неба.
Тощий крест, почерневший до срока,
Мне навстречу проносится слева.…
В феврале заметает дорожки,
не пройти в абрикосовый сад.
Елки, словно бездомные кошки,
у помойки устало лежат.
И негромко мурлычут: не надо вам
неплохой вот меня такой?
Я хорошая, я чтобы радовать,
заберите меня домой.…
Было в доме прозрачно и гулко,
был закат золотой, небывалый.
Положила в пустую шкатулку
свою душу, что горевала.
И в руках понесла через снежный,
Заметеленный северный город.
И не плакала больше, конечно,
только дергалось белое горло…
А когда закончилось — стало во мне дырой.
Я держала ее руками, но из нее
дул холодный ветер, как из тоннеля метро.
И держались подальше дети, птицы, зверье.…
Я стала ненавидеть уезжать,
поскольку в возвращение не верю
и каждый раз прощаюсь навсегда:
вот стол, кровать, вот книжка, вот лежат
мои смешные плюшевые звери,
и с ними я прощаюсь навсегда.…
Девочка плачет навзрыд, обхватив колени.
Девочка! Не оставайся в этих местах!
Кто-то тебя полюбит не для мучений.
Слышишь? Тебя – полюбят! Не для мучений.
Только для радости.
Точнее же, просто так.…
Замерзаю я, зябну, никак не согреться мне. Я, наверно, навеки останусь в этой зиме. Не согреться огнем и не развести очаг, и мне кажется — будет отныне навечно так.
Говорили: приходит из льдов, напрямую в сны,
никого не жалеет. У нее ярко-алый шарф
и глаза изумительной, странной голубизны.…