Вот тебе мое пузичко. Мягкое беззащитное пузико.
Я хороший зверь, я самый на свете твой.
Умирает апрель, бесконечная, дикая музыка,
подхватив, лепестки абрикос несет под луной.…
Ветер, серебряная вода, розовый звонкий апрель. Я превращаюсь в песок и дым, и в звон заброшенных рельс. Дай же воды ладоням моим. Ивы звенят, звенят.
Я ненавижу, что ты любил кого-нибудь до меня.…
и грустные ночные продавщицы,
и мусорки, пропахшие гнилыми
опрелыми деталями от быта,
и эти вот машины, что тащиться
пытаются по пробкам в сером дыме,
и этот памятник полузабытый,
стоящий в старом парке одичалом,
где время без конца и без начала…
Я так боюсь поссориться с тобой – чтоб это не было последним разговором. Идет весна, она идет, как бой, по городам, по красным светофорам. И мы с тобой – мы происходим в ней, но происходим как бы вопреки огромной, обступающей войне, невероятным приступам тоски.…
Что тебе рассказать? В огромной морской глубине дышат звезды морские и ушедшие корабли. Что тебе рассказать о нежности — здесь, во мне? Ни начала в ней, ни небес, ни земли.…
Белая птица поднимается над сгоревшим домом. Пахнет гарью и порохом, и чем-то уже знакомым – сладковатым смертным запахом. Слушай; кто мы – кто мы ныне, с нашей молодостью военной, провожала тебя с утра — не ревела, в стены коридора — только — вцепившись, стояла.…
наше время качается словно челн
на волнах которые красит чернь
наступающей сверху ночи
а меня сегодня спросили чей
я а я никогда никогда ничей
так и дали в лицо короче…
Как же нежно вибрируют здесь огни,
как дышится тут легко.
Разлилась луна – серебристое молоко,
Вот идешь по улице, и каждую секунду осознаешь:
это – ты – идешь.
Это ты идешь, и ты есть,
даже более: здесь и сейчас – мы есть,
мы живые такие, сейчас и здесь…