Когда тебя положили в землю…
Когда тебя положили в землю, я стала этой землей.
Мне не осталось более ничего.
И я лежала, весенняя, влажная. И сверху был голубой
весенний, отчаянно мартовский небосвод.…
Когда тебя положили в землю, я стала этой землей.
Мне не осталось более ничего.
И я лежала, весенняя, влажная. И сверху был голубой
весенний, отчаянно мартовский небосвод.…
новый удар приходит исподтишка,
из тишины, и не становится сил.
валишься на пол, горлом идет тоска,
руки кусаешь, горлом сухим свистя:
Господи, неужели я тебе не дитя?
Господи, неужели Ты меня позабыл?…
В город пришли незваные. Стало тише: голос и пенье караются по закону, также не одобряются игры мальчишек. В город пришли, и в городе стало сонно. Город стал ноябрем и запахом дыма, через который ветра иногда обнажат абрисы старых домов, где сто лет назад мы хохотали и целовали любимых.…
друг мой, ты слышишь, — не называй врага по имени и не помни его лица. нет у врага ни матери, ни отца, нет во враге ни ребенка, ни старика. будешь стрелять во врага, так сразу стреляй, бойся промедлить, в сторону отойти.…
мама плачет:
«ты слабая у меня, слабая,
нет тебя нигде, ни города у тебя, ни дома,
все ты где-то гоняешься за азартом, опасностью, славою,
все боюсь однажды встретить тебя незнакомой».…
наконец-то нашли друг друга,
исходив семь железных сапог,
изгрызя семь железных караваев,
износив семь железных сердец, никого не любивших.
я научилась не обижаться по пустякам
и готовить твои любимые блинчики,
ты научился не отвергать заботу.…
выезжали затемно, круглая висела луна,
уходила дорога в меркнущие поля,
и была она извилиста и длинна,
прогибалась котенком, и мерзла ее земля.
выезжали затемно, у каждого светила мечта
впереди, единственная на свете, и каждый шел
к ней, сияющей, и был небосвод тяжел,
но мы ехали, и таяла темнота.…
Проходили эпохи, генсеки, цари,
разгоняйся же, ветер, и пламя – гори,
саранча проходила и плыли века,
и текли времена, как большая река.
Оставались земля и деревья на ней,
деревянные домики между дождей,
оставалось сплетенье размытых дорог,
оставались сады, что никто не берег…