В ноябре твой дом отныне не твой,
хоть совой кричи, а хоть волком вой,
запирайся крепче на все ключи –
у двери сопит, тяжело молчит
то, что после место твое займет,
у него распахнут кровавый рот…
В городе осень и хрипло трезвонят трамваи.
Листья горят, над землей расстилается дым.
Дважды войной перепахан, от края до края,
город живет и не помнит себя молодым.…
Первым приходит страх.
Голова у него в кустах,
он приходит, как жадный жнец, проголодавшийся Кром Круах.
Входит в сердце твое, как в дом.
Он знаком тебе. Он знаком
с детства – самого раннего. Лижет ледяным языком,
в подворотне темною грудой замер,
смотрит из шкафа огненными глазами.…
Недалеко от станции Ручьи
мы существуем. Мы теперь ничьи,
не пригодились. Здесь дурные сны.
Ребенок с куклой смотрит со стены,
и мне неловко под серьезным взглядом,
как будто самозванец я – но я-то —
и так все время самозванец. Рядом
все время слышу поезда гудки.…
Пока умирают братья, ты смотришь в глаза блядьи, носишь светлое платье.
Пьешь с импотентами жирными и их губастыми женами,
легкими обожженными плюешь слова неполживые.
Поздравляю с просранной молодостью, серпом и молотом,
с тем, что не помнишь студенческой гордости, злого голода.…
А еще я думаю: нахуя?
Задаешься ли ты этим вопросом, как я?
Нахуя ты есть, нахуя есть я?
Хуле толку от углекислого газа, выходящего изнутри,
если ничего в тебе не горит?…
У меня есть друг, в котором живет что-то странное.
Он все время меняет то города, то страны,
несколько раз менял имена, аккаунты, позывные,
называет себя вампиром. Но врет, глаза-то живые.…
Вася не любит геев. Петя не любит янки.
Дима не любит евреев (увы, не в курсе они).
Бесят Грыцько красивые россиянки.
Васисуалия из коммуналки – крик малышни.
Каждый кого-то не любит (не то чтобы это грех).
Анечке как-то проще. Она ненавидит всех.…