а потом отобрали книжки,
а если точнее –
то отобрали незыблемую идею,
идею о том, что наши в конце победили,
а оказалось, что нихуя они не победили,
что в девяносто первом в итоге зассали,
что все проебали.…
Вот она тут лежит, а время мимо идет. Календарь говорит: на дворе девяностый год, и никак не позже. На деревнях иней и лед. На окне стоит валидол, пустырник и йод и, похоже, они прогоняют смерть. Смерть никак за ней не придет.…
Это черная осень, и черные перья летят, превращаются в листья,
эти листья садятся на лед в ожидании снега.
На восьмом этаже, прижимаясь к стеклу, мальчик видит лица:
где одно – свое, а второе – незнакомого человека.…
Вот так осенне, чуть шутливо
Ты входишь в рамки нарратива,
Где ты обречена стоять
Навеки в желтой подворотне,
Все обреченней, все бесплотней,
Теряя призрачное «я».…
мне снилось
как ты стоишь на краю огромного поля
и на нем цветут красные клеверы
фиолетовые колокольчики
голубые цикории
а ты стоишь, закрыв глаза, запрокинув голову к небу…
От красных листьев поднимается туман.
По острову осенние коты
разносят шелесты и песни темноты.
Октябрьские цветы бледны: зима
уже не за горами. И вода
все зеленее, ближе, ближе все. …
одна дудочка и девять дырочек,
уходи за дудочкой с девятью дырочками.
в городе смог и грязь, бургомистр подбивает сметы,
щелкают счеты в лавке, пол в таверне трясется.
взрослый – это когда ты уже не растешь к солнцу,
взрослый – это когда ты движешься к смерти.…
любовь моя, не знавшая смерти!
о, где ты, любовь моя, не знавшая смерти!
запах бензина и свежей выпечки,
Васильевский остров в сумерках,
когда небо еще едва-едва подсвечено,
листья, начинающие краснеть, летят между линий –
о, это же все про тебя, юность моя, мечта моя,
любовь моя, не знавшая смерти.…