а я с собой живу, а я хожу
с собой по улицам, ношу себя по свету,
а я собой котов бездомных глажу,
а я собой с друзьями говорю,
и все мне неудобно, непонятно
себя носить, как не по росту платье…
Поезд идет по синему воздуху.
Здесь уже северно,
тут и там поднимаются пушистые ели.
Разломались, раскинулись, заиндевели —
среди долин
в пятнах бродячего снега.
Так светло и тревожно ехать в сумраке пегом.
Черный, синий, да белого клочья,
птица взмывает в небо прямо над поездом,
черная тоже, как небо ночью,
и река по равнине – черным поясом.…
Узнавали, что есть тепло и докуда его хватает. Тянешься рукой, и снег под тобой тает, но за границей тела — уже такая снежная зима, и никто не твой.
Узнавали зимой, что каждый один, что твое тепло ограничено собственной кожей. Были все обессолнечны и похожи, льдиночки в глазах, сигаретный дым.…
Вот здесь расстаемся: тебе — твое
И лишнего не возьму.
И ты уходишь в глухую тьму,
И я куда-то в глухую тьму,
И разделены ручьем.…
Завернувшись в чехол от дождя,
спит боевая машина пехоты,
посапывает дулом
крупнокалиберного пулемета,
выдыхает запах пороха, дыма – и что-то
ласковое еще, практически как конфета.
Спит она, спрятанная от света,
капля масла катится по железке:
снится ей, что она паровозик детский,
возит в парке детей по кругу,
и страшно ей, что смерть наступает с юга,
и скоро играть будет не с кем.…
И прямая трасса, и сказка простая,
подойди, послушай меня, не трону.
Из краев дороги тополя вырастают,
а из их ветвей вырастают вороны…
такая осень словно бы весна
размытая водой голубизна
и мы идем с холодными руками
без шапки после поезда без сна
и я опять не позвонила маме
держи меня пожалуйста держи
как малыша над пропастью во ржи…
Ты мне не солнце, хотя ты и любишь солнце,
ты мне – нетающий снег на равнинах длинных,
ты мне – черная птица, что в небе вьется,
и этот путь, и желтая эта глина.
Встретились в ноябре, и ноябрь все длится,
серым впитался в наши глаза и лица.…